Лианн Уильямс, доктор философии, часто говорит своим коллегам из Стэнфордской медицины, которые не работают в психиатрии, что в её области нет маркеров, основанных на данных, чтобы определить, что не так с пациентом. А потом она видит, как у них отвисают челюсти.

«Они не могут в это поверить», — сказал Уильямс, первый профессор Винсента В. К. Ву, профессор психиатрии и поведенческих наук, а также основатель Стэнфордского центра точного психического здоровья. «Это как прийти с травмой лодыжки, а у врача нет инструментов, чтобы оценить, растяжение или перелом — вместо этого он решает, спрашивая, как ты себя чувствуешь.»

К счастью для Уильямс и других, выступающих за более точный подход к психическому здоровью, она готова помочь инициировать сдвиг парадигмы. Уильямс был выбран возглавить Комиссию по точному психическому здоровью — международную рабочую группу, которая попытается переопределить и оптимизировать способы диагностики, лечения и измерения таких состояний, как тревожность, депрессия, биполярное расстройство и шизофрения. Главный акцент — визуализация функций мозговых цепей и использование этих результатов для диагностики и вмешательства.

«Депрессия затрагивает более 280 миллионов человек и является основной причиной многих лет жизни с инвалидностью по всему миру»

Комиссия разрабатывается в партнерстве с Nature Mental Health, которая опубликовала комментарий к запуску 18 мая от Уильямс и его соавторов Лары Фоланд-Росс, доктора философии, клинического ассистента профессора психиатрии и поведенческих наук, и Макса Винтермарка, доктора медицины, заведующего отделением радиологии Медицинского отделения Техасского университета.

Основная цель комиссии: «Переопределить психические расстройства с помощью анализа функций мозговых цепей, способствуя стратифицированному, ориентированному на цепи уходу, повышающему точность и эффективность лечения.» Это подход, который отражает достижения в области исследований сердечно-сосудистых заболеваний и рака, выходя за рамки метода проб и ошибок в сторону целенаправленной медицинской помощи. Цель — не заменить клиническую экспертизу или психологическую оценку, а дополнить их объективными показателями функции мозга.

Уильямс выступит на конференции Американской психиатрической ассоциации о целях комиссии и о достижениях её команды в Стэнфордском медицинском университете, особенно в области визуализации. «Измеряемые цепи функций мозга обеспечивают структуру организации психических заболеваний и направляют точную психиатрическую помощь», — писали Уильямс и её соавторы.

Как она подчёркивает, разговаривая с ошеломлёнными коллегами: «В любой другой медицинской дисциплине было бы недопустимо не начать процесс диагностики с визуализации поражённого органа. Мозг — это важная отправная точка для этих состояний.»

Мы поговорили с Уильямс о заказе, её работе в Стэнфордском центре точного психического здоровья и о более широких последствиях для более быстрого поиска решений в условиях нарастающего кризиса. В их статье отмечается, что только депрессия затрагивает более 280 миллионов человек и является ведущей причиной многих лет жизни с инвалидностью во всём мире, при этом глобальная экономическая нагрузка превышает 1 триллион долларов в год. И сама Уильямс имеет очень личную историю, связанную с нелеченой депрессией — потерей партнёра из-за самоубийства.

Чем функция отслеживания мозговых цепей отличается от того, как мы сейчас обращаемся к психическим расстройствам?

Теперь мы понимаем из исследований, что можем рассматривать психические расстройства как нарушения работы мозга — это наука о мозговых цепях. Мы можем провести аналогии с сердечно-сосудистой медициной, например. Чтобы понять причину боли в груди или сердечного заболевания и понять, какое лечение необходимо, необходимо измерить функцию сердца. Аналогично, при болезни Альцгеймера мы сканируем мозг, чтобы лучше понять, кто находится в группе риска.

«В любой другой медицинской дисциплине было бы недопустимо не начать процесс диагностики с визуализации поражённого органа. Мозг — это важная отправная точка для этих состояний»

Но в области психического здоровья нет стандартной, рутинной оценки — что действительно шокирует, если задуматься. Вместо этого мы опирались на описание симптомов пациентов и использовали это самоотчётство для принятия как диагностических, так и лечебных решений. Именно это привело нас к этому моменту. Слишком много времени требуется разработка правильного лечения для людей, потому что это не даёт нам понимания коренной причины.

Теперь мы можем предоставлять прямые измерения функции мозга благодаря достижениям в технологиях визуализации. Затем мы можем использовать вычислительные ресурсы, чтобы действительно понять сложность работы мозга, но при этом сделать её интерпретируемой.

Почему биологические показатели, такие как визуализация и генетическое тестирование, не были частью психиатрической помощи?

Когда психиатрия отделилась от неврологии (в середине XX века), она была очень сосредоточена на понимании опыта человека. Я думаю, это также связано с предположением, что эти психические расстройства невозможно определить с точки зрения их биологии. Это привело к стигме — идее, что людям просто нужно психологически стараться больше.

Можно провести аналогии с сердечно-сосудистой медициной. Чтобы понять причину боли в груди... Нужно измерять функцию сердца. Аналогично, при болезни Альцгеймера мы сканируем мозг.

«Подход к психическому здоровью был в значительной степени био-психосоциальным. А в биологическом сегменте информация ограничивалась оценкой физического здоровья и вопросом: «Есть ли риск в семье?»

Насколько готовы системы здравоохранения сделать такие методы лечения стандартными?

Это такой большой вопрос. Я считаю, что за последние шесть месяцев или год изменилось — и это привело к созданию этой комиссии — это воля систем здравоохранения сделать это. И это напрямую связано с волей отрасли, семей, пациентов. Я считаю, что для этого потребуется работа на местах. Демонстрировать это на практике — именно это мы и предлагаем сделать в рамках комиссии. Так что будут лидеры мнений, такие как мы, и другие партнёры, которые демонстрируют это на практике, а это приведёт к обсуждению более широких вопросов политики здравоохранения, которые её окружают ...

Вы открыто затронули тему стигмы; Чувствуете ли вы, что это стало мягче?

Да, и это большая часть создания импульса для такого проекта. Большая часть моего позитива исходит от молодых людей, которые открыто говорят об этом. Спортсмены и другие люди, находящиеся в центре общественного внимания, люди, которые раньше, возможно, не говорили об этом, теперь говорят об этом. Также наблюдается взрывной рост компаний, ориентированных на психическое здоровье, и это большой сдвиг. Я считаю, что схема в системном точном психическом здоровье теперь считается очень важной — и это действительно вдохновляет людей. Появляется всё больше молодых людей, желающих войти в эту сферу, чего много лет не было правдой. Теперь они видят новый, захватывающий прогресс в области психического здоровья.

Нарушение молчания о психическом здоровье

Марк Конли

Демографические различия в использовании ресурсов и сервисов для поддержания психического здоровья до сих пор не изучались в России, стране с одним из самых больших в мире гендерных разрывов в ожидаемой продолжительности жизни. В настоящем исследовании мы использовали онлайн-панельную выборку (N = 2000) для изучения закономерностей и демографических предикторов использования услуг и ресурсов поддержки психического здоровья. Анализ латентных классов на наборе из 21 утверждения, отражающего культурно-специфические способы разрешения психологических проблем, выявил пять групп респондентов: те, кто вообще не использует ресурсы для поддержки психического здоровья (20,3%), те, кто полагается на молитвы и специалистов по соматическому здоровью (35,5%), те, кто использует популярные медиа для самопомощи (35,9%), те, кто практикует религиозное совладание (12,2%) и, наконец, те, кто обращается к специалистам в области психического здоровья, таким как психологи, психиатры или консультанты (6,2%). Помимо удивительно небольшого процента последней группы, мы обнаружили убедительные доказательства демографических различий в использовании услуг по охране психического здоровья; эти различия связаны с гендером, образованием и уровнем дохода. Результаты говорят о том, что необходимы меры по повышению доступности психологической помощи для мужчин, людей старшего возраста, а также людей с низким уровнем дохода и образования....

Стресс является неотъемлемым компонентом адаптации человека к условиям окружаю щей среды. Тем не менее, постоянное или чрезмерное воздействие стресса связано с развитием различных патологических состояний. На данный момент объективная оценка уровня стресса еще остается актуальной методологической проблемой, поскольку большинство используемых индикаторов обладают рядом недостатков и ограничений. В связи с этим изучение объективных показателей стресса считается перспективным направлением исследований. Одним из новых параметров является психофизиологическая когерентность, оцениваемая через паттерн вариабельности сердечного ритма. Концепция психофизиологической когерентности, разработанная Институтом HeartMath, определяет это состояние как синхронизацию между различными системами организма, что проявляется в гармоничном и синусоидальном паттерне вариабельности сердечного ритма с пиком в низкочастотном диапазоне и является сущностным ядром психологической устойчивости.

Проблема объективной оценки уровня стресса.
Хронический стресс является одним из ключевых факторов риска развития широкого спектра заболеваний. Доказана его причинно-следственная связь с сердечно-сосудистыми патологиями, депрессией, тревожными расстройствами и другими состояниями, опреде ляющими основное бремя современной неинфекционной заболеваемости [46,62,76,83]. В условиях растущих психоэмоциональных нагрузок, особенно в профессиональной среде, актуальной задачей превентивной и восста новительной медицины становится не только лечение последствий, но и ранняя объективная диагностика стрес совых состояний регуляторных систем организма. Несмотря на очевидную медицинскую и психологическую значимость, объективная количественная оценка стресса и его «физиологической цены» для организма остается сложной методологической проблемой. Существующие подходы обладают рядом значительных ограничений. Субъективные методы, основанные на опросниках и анкетах, отражают лишь воспринимаемый стресс, зависящий от личностных особенностей и ко гнитивного искажения. Традиционные биохимические маркеры, такие как уровень кортизола в крови, демон стрируют состояние гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси в конкретный момент времени, игнорируя значительные суточные и ситуационные колебания и кумулятивный эффект хронической стрессовой нагрузки. Современные обзоры, обобщающие данные исследований биомаркеров стресса, указывают на такие фундамен тальные проблемы как отсутствие унифицированных протоколов или сложность учета множества вмешиваю щихся факторов: диета, индивидуальные особенности метаболизма, физическая активность и другие. Все это затрудняет интерпретацию результатов и внедрение таких показателей в широкую клиническую практику. Таким образом, в науке о стрессе сформировался запрос на поиск неинвазивного, динамичного и инфор мативного биомаркера, который мог бы объективно отражать не только сиюминутную реакцию, но и текущее функциональное состояние адаптационных систем и их резервов. Восстановительная медицина сегодня ориен тируется в первую очередь на оценку различных стадий напряжения регуляторных систем. В этом контексте особый интерес представляет анализ состояния вегетативной нервной системы (ВНС) – главного исполнитель ного механизма стрессовых реакций. Нарушение баланса между ее симпатическим и парасимпатическим отде лами является центральным звеном в патогенезе состояний, опосредованных стрессом. Поэтому показатель, ко торый может количественно и качественно оценить гармоничность работы ВНС и связанных с ней систем, может стать объективным индикатором уровня стресса...
Полная версия статьи...

Еще недавно индустрия моды словно существовала в режиме бесконечной погони за свежестью, гладкостью и визуальной легкостью. Но сегодня ситуация заметно меняется. Все больше внимания привлекают женщины после 40 — с устойчивым стилем, характерной внешностью и спокойной уверенностью, которую невозможно заменить трендами. Автор РБК Life Елена Нечаева, исследователь визуальной культуры и аналитик трендов, разбирается, как так получилось.

Еще буквально десять лет назад индустрия моды существовала в почти прямолинейной логике молодости. Главным капиталом считалась свежесть. Тренды создавались с расчетом на очень быстрое потребление, а образ идеальной женщины все сильнее приближался к состоянию «вечной девушки»: максимально гладкой, легкой и эмоционально упрощенной.

Мода словно боялась тяжести. Одежда была игривой, эстетики сменяли друг друга с почти болезненной скоростью, а сама визуальная культура постепенно начала напоминать бесконечную ленту одинаковых лиц, одинаковых поз и одинаково собранных образов.

Отчасти поэтому происходящее сейчас так интересно — мы все больше перестаем бояться возраста, и речь не о «моде на старение» или внезапной любви индустрии к зрелости как таковой. Скорее — о глубоком смещении внимания. Мода снова начинает ценить присутствие человека внутри образа — не только одежду, но и опыт, характер и способность выдерживать собственный стиль дольше одного сезона.

Женщины после 40 лет оказались в центре этого сдвига не случайно, а во многом именно потому, что они существуют вне логики постоянного визуального доказательства. Им реже нужно подтверждать свою актуальность через микротренды и демонстрировать принадлежность к очередной эстетике.

У любой эпохи есть свой визуальный идеал. В какой-то момент главным объектом восхищения становится молодость, в другие периоды — власть, интеллектуальность, сдержанность или демонстративная роскошь. Сейчас мода явно движется в сторону более взрослого типа привлекательности, и это связано не только с эстетикой, но и с общей усталостью.

Сначала журналы и телевидение, а потом и интернет долго работали на культивирование очень специфического типа привлекательности. Молодость перестала быть естественным этапом жизни и превратилась в самостоятельную эстетику, которую начали бесконечно воспроизводить и продлевать.

Последние десять лет прошли под знаком hyper youth culture — бесконечного культивирования молодости как единственно желательного состояния. Огромное количество трендов последних лет строилось вокруг идеи perpetual girlhood — состояния бесконечной юности. Даже зрелые женщины внутри диджитал-культуры все чаще должны были выглядеть как «девушки» — с подчеркнуто гладкой внешностью, слегка инфантильной подачей, почти стерильной эмоциональностью.

Маски со сглаживанием кожи и увеличением глаз — одно из доказательств культа молодости, но касалось это не только лица, но и одежды. Молодость перестала быть просто возрастом и превратилась в полноценную визуальную идеологию. TikTok и другие соцсети окончательно ускорили моду до состояния визуального шума.

Но у этой эстетики обнаружился побочный эффект: она оказалась удивительно хрупкой. Чем сильнее культура пыталась стереть возраст, тем заметнее становился страх перед ним. И постепенно сама эта тревожность начала утомлять, ведь взрослеть приходится всем, хочется вам того или нет.

Но зрелость стала восприниматься иначе — не как утрата привлекательности, а как состояние внутренней устойчивости, которой так остро не хватает. После многих лет постоянного обновления, бесконечной смены трендов и навязчивой необходимости «соответствовать моменту» взгляд начал тянуться к чему-то более спокойному.

Очень важно, что меняется сам визуальный код статуса. Еще недавно богатство в моде часто демонстрировалось через молодость: возможность выглядеть «вечно юной», иметь идеальное лицо, идеальное тело, идеальную гладкость. Сегодня статус все чаще считывается через другое — спокойствие, отсутствие суеты и уверенность.

В этом смысле зрелость уже выглядит как привилегия. Она предполагает опыт, понимание себя и отсутствие необходимости бесконечно доказывать свою актуальность.

Огромную роль сыграли миллениалы — первое поколение, которое массово вошло во взрослый возраст, не отказавшись при этом от видимости в культуре. Раньше взросление в поп-культуре часто означало исчезновение. Женщина либо оставалась в пространстве «молодых», отчаянно пытаясь сохранить прежний образ, либо постепенно становилась невидимой для индустрии. Миллениалы стали взрослеть публично — без тотального желания скрыть сам факт возраста, но и без демонстративной «натуральности» или отказа от красоты, а через более спокойное отношение к взрослению как к естественной части визуальной жизни.

Женщины не спешат уходить из пространства привлекательности после 40, но и не пытаются любой ценой остаться внутри эстетики 20-летних. Они постепенно формируют совершенно новый образ взрослой красоты — без драматического конфликта с возрастом. Поэтому сегодняшние зрелые иконы стиля выглядят настолько убедительно — в них нет ощущения борьбы со временем. Их привлекательность строится не на отрицании возраста, а на способности существовать внутри него свободно.

Самое интересное изменение последних лет связано даже не с одеждой, а с тем, как индустрия снова учится смотреть на лицо. Долгое время красота в массовой культуре стремилась к состоянию максимальной сглаженности. Сегодня особенно заметно возвращение характерной внешности — с асимметрией, сложной мимикой, возрастной фактурой, особенностями, которые раньше пытались максимально нейтрализовать.

Это особенно видно на красных дорожках. Если еще несколько лет назад главной задачей селебрити-стайлинга было создать максимально отполированный образ, то сейчас внимание смещается в другую сторону. Все чаще запоминаются женщины, у которых «живое» лицо — с естественной мимикой и подвижностью. Вспомните хотя бы широкую улыбку 43-летней Энн Хэтэуэй.

Люксовые бренды очень точно почувствовали этот сдвиг. Кампейны последних сезонов заметно отличаются от визуальной культуры 2010-х. Вместо «стерильной молодости» — женщины с тяжелым взглядом, сложной внешностью, взрослой пластикой. Вместо подчеркнутой «миловидности» — характер. А Симон Порт Жакмюс и вовсе сделал первым и единственным амбассадором марки любимую бабушку Лилин (ей, кстати, в этом году исполнится 80 лет — и она не только умиляет, но и напоминает, что жить и наряжаться можно в любом возрасте).

Самое любопытное в «зрелых» иконах стиля — отсутствие желания выглядеть «правильно». Они редко производят впечатление людей, которые слишком внимательно следят за модой, хотя на практике часто чувствуют ее гораздо точнее многих зависимых от трендов инфлюенсеров.

Во многом это связано с другим отношением к одежде. Молодая диджитал-культура долго строилась вокруг идеи постоянного обновления. Отсюда бесконечная смена эстетик и микростилей, чрезмерная стилизация, ощущение, что одежда существует отдельно от человека и требует постоянного подтверждения своей «модности».

Женщины, за которыми сегодня действительно интересно наблюдать, работают иначе. Они не пытаются визуально «догнать» индустрию — и часто выглядят современнее ее самой.

Сегодня по-настоящему роскошным кажется не умение бесконечно меняться, а способность удерживать собственный визуальный язык годами. Это особенно заметно в работе с силуэтом. В одежде икон стиля, кому за 40, меньше агрессивной попытки «сделать фигуру» и напряжения вокруг возраста и форм. Вместо этого — более спокойное взаимодействие с собственным телом: понимание пластики, ритма и особенностей движения.

Еще один важный момент — отношение к сложным вещам. Многие женщины после 40 носят архитектурные силуэты, тяжелые украшения, драматичные ткани или строгие цвета гораздо убедительнее молодых инфлюенсеров. Не потому, что эти вещи «возрастные», а потому, что в таких образах важна внутренняя устойчивость. Сложная одежда плохо переносит тревожность — она мгновенно превращается в стилизацию. А вот когда между человеком и одеждой нет борьбы за внимание, образ выглядит совсем иначе.

Во многом именно поэтому их стиль и выглядит настолько убедительно.